об авторе - about


≈     Главная      Об авторе и трудах      Книги     Статьи и доклады     ≈

≈     Воспоминания     Экспедиции      Документы      Письма    ≈

≈     Фотогалерея      Аудио      Видео       Мои гости     ≈



Советская музыка, 1987, № 3, с. 99-104.

М.Кондратьев

«Если история есть развитие...»


М.Кондратьев

Перед нами — новая книга музыковеда.  О существе её центральной проблематики автор пишет следующее:  «О6ращаясь к исходным стадиям формирования ладового мышления, необходимо обосновать принципы иного, более широкого и динамичного подхода к ладовым проблемам вообще» (с. 27).  Тем самым он подтверждает свою прежнюю заявку (в книге «Проблемы формирования лада». М., 1976) на создание теоретической концепции, охватывающей проблемы лада в свете его генезиса на ранних этапах развития музыки.

Исследования Э.Алексеева — нечасто встречающийся пример «вторжения» фольклориста в пределы теории и социологии музыки.  Это, видимо, и определяет свежесть егo идей, дискуссионность постановки вопросов в соединении с масштабностью обобщений, обусловливающих повышенный интерес к ним коллег.

Чтобы как-то осмыслить, оценить идеи, выдвигаемые Алексеевым, нужно по меньшей мере отчётливо представлять общую теорию лада, генезис музыкального интонирования (то есть происхождение музыки) и сущность фольклорных музыкальных систем, поскольку они служат источниками для построения его концепции.

Теория лада его генезисом не занимается.  Тем самым как бы предполагается или неактуальность вопроса1, или неоспоримость устоявшихся представлений, выработанных в основном в трудах музыкальных этнографов XIX — начала XX века.  Правда, теоретики иногда осторожно оговаривают несовпадение (лишь приблизительное соответствие) «логической схемы развития звуковой системы» и «конкретно-исторического процесса её становления»2.  Случайно ли, что и история музыки имеет тенденцию отказываться от описания древнейших этапов (сужу по новому изданию, в сравнении с первым, одного из фундаментальных отечественных трудов — «Истории западноевропейской музыки» Т. Ливановой), вновь возвращая эту проблематику быстро прогрессирующей музыкальной этнографии?  Действительно, есть все основания предполагать, что предмет этой науки — синкретическое народное искусство, фольклор — «генетически восходит к эпохе формирования человеческой речи»3.  Или, иначе говоря, «фольклор должен быть существенно близок к первобытному искусству»4.

Так или иначе, но человеку свойственна ненасытная страсть узнать — а что за пределом вeдомого?  Что предшествовало музыке, которую человек научился записывать и хранить в «законсервированном» виде?  Фольклористы время от времени обнаруживают новые аспекты генетических взаимодействий речи и пения, вокального и инструментального интонирования, ладовой и ритмической организации музыки, одноголосного и многоголосного музицирования.  Это происходит, когда пытливая мысль сталкивается с уникальным материалом, по-новому высвечивающим проблему.  Таковы предпосылки появления книг Э.Алексеева.

В центре его внимания — звукорядное и внезвукорядное интонирование5.  Новое исследование Э.Алексеева — вовсе не свод, обобщение или уточнение известных концепций природы лада.  Наиболее существенна в нём линия утверждения собственного подхода, полемическое отрицание взглядов в основном неперсонифицируемых «музыковедов-традиционалистов», «академических музыковедов», «музыковедов-европоцентристов».  Негативизм этих характеристик несколько смягчается, когда в числе последних оказывается и сам автор, указывающий, что «путы традиционных представлений ощущаются и при чтении почти всех прежних моих статей о якутских ладах» (см. с. 24)).  Это признание объясняет характер эволюции взглядов автора и устраняет необходимость искать объяснения некоторых противоречий с его собственными работами.  От подробного пересмотра прежних «традиционных» взглядов Алексеев просто отказывается, ибо «реальна опасность оказаться втянутым» в непродуктивные споры об «устаревших школьных догмах» (с. 24);  и действительно, обзоры работ предшественников в книгах Алексеева сведены к минимуму.

Что даёт исследователю силу и основания для столь смелой позиции?  Безусловно — глубокое владение оригинальным и объёмным материалом, питающим его уверенность в обоснованности своих идей.  В предыдущих работах это была самобытная и малодоступная даже специалистам музыкальная традиция якутов.  Теперь — широчайший музыкальный фольклор разных народов, как нашей страны, так и зарубежных.  Якутская народная песня послужила «первотолчком» — её музыкальная организация требовала объяснения вне существующих теоретических концепций лада.  Учёному удалось найти целостный подход к ней и дополнить существующую теорию проблемой «динамической природы лада».

Ныне перед нами исследование, в котором рамки раздвинуты максимально.  Речь идёт уже о построении «общей теории раннефольклорного интонирования» (с. 21).  Для изучения, пишет автор, «подбирался материал, не поддававшийся толкованию с традиционных точек зрения, как общетеоретических, так и специально фольклористических» (с. 131);  или, в другой формулировке (автор не скупится на такого рода повторы), рассматривается всё, что «в звуковысотном плане является камнем преткновения для посторонних наблюдателей и что, судя по нотациям, плохо согласуется с утвердившимися ладотональными канонами» (с. 51);  в других местах (с. 124, 134) говорится также об «аномалиях» и «нестандартных мелодических образованиях».

Э.Алексеев не первым обращает внимание на столь своеобразный материал.  В своё время вызвала полемику гипотеза А.Юсфина о «первичном» и «предельном» слоях фольклора.  Но, если «предельное» означало, по выражению одного из участников дискуссии, «исключительное», «малоизвестное» в разных народных культурах вне связи с их исторической эволюцией, то Э.Алексеев вводит исторический момент:  «аномалия» с позиций сегодняшних представлений могла быть нормой на предшествующем этапе развития.  Материал, таким образом, может быть назван не «предельным», а «запредельным», то есть находящимся за пределами, допускающими традиционные интерпретации.

Подбирая фольклорные образцы, Алексеев не стремился отдать предпочтение культурам, находящимся на относительно ранних стадиях развития.  Стадиальная типология народно-песенных культур — вообще малоисследованная область в науке.  В теоретическом плане автор обходит этот вопрос, хотя в тексте встречаются упоминания и о стадиальных соответствиях некоторых культур (с. 21), и о существовании «действительно первобытного пения» (с. 89).  Акцент ставится на том, что в глубинных слоях любых культур, в том числе высокоразвитых, как выражается автор, «подспудно протекают и все их предшествующие этапы, включая и самые ранние» (с. 49).  Речь идёт о своего рода «генетическом коде», сохраняющем в свёрнутом виде информацию о пройденном пути развития любого исторически сложившегося явления.  Но без разработки вопроса о стадиальных уровнях развития культур «повисает» неаргументированным и одно из исходных утверждений автора, что традиционный фольклор якутов «представляет собой исключительное по сохранности и чистоте средоточие ранневокальных принципов интонирования» с. 21).  Напомню, что рецензентом предыдущей книги Алексеева уже ставился вопрос:  а не являются ли особые черты якутской музыкальной системы «результатом не "доисторичности", а особой традиции, особого национального склада?»6.  Действительно, при чтении «Проблем формирования лада» невольно проявляется искушение подставить на место слова «ранний» слово «якутский» — в большинстве случаев их содержание совпадает.  А выход из этого логического круга — чётко определив стадию развития культуры или хотя бы смысл понятия «ранний» — автор не предлагает7.

Но для опенки новой книги это, скажем сразу, не имеет принципиального значения, ибо автор стремится не к стадиальным разграничениям, а к демонстрации возможно более широкого смысла вскрываемых им принципов «раннего» интонирования.  Якутский материал в ней уже не занимает исключительного места (только четыре примера из сотни).

Сложность предмета и недокументированность эпохи вынуждают автора искать и другие косвенные источники.  Таковы пение детей и необычные «информативные зоны», как неконтролируемые сознанием и традицией музыкальные проявления людей — «пение для себя», «пение с дефектами».  В качестве источников называются также проблемы взаимодействия пения и речи, взаимодействия различающихся национально-мелодических культур и даже музыка композиторов — и классиков и современников, — то есть любая музыка, «рассмотренная под вполне определённым углом зрения» (с. 140).  Не все перечисляемые источники использованы в равной степени в книге, некоторые лишь названы.  Например, только обосновывается информативное значение «пения с дефектами», «пения для себя».

Столь пестрый состав источников, в большинстве малоисследованных, требует критического пересмотра аналитических подходов.  «Перманентная» полемичность текста книги способна поначалу вызвать впечатление полного отрицания традиционной теории.  Но суть его критического пафоса не в этом, а в полемике по поводу интерпретации некоторых «запредельных» явлений традиционными методами.  Алексеев доказывает необходимость поисков нового подхода.  Он ратует за признание иных закономерностей.  Они, это признает сам Алексеев, «в принципе не относятся к категории универсальных, а проявляют себя как одна из реальных противодействующих и одновременно взаимодополняющих тенденций в историческом становлении осознанной звуковысотности» (с. 26).  А к концу исследования даже приходит к парадоксальному (на фоне начального отрицания) утверждению, что его точка зрения на раннюю стадию эволюции ладовых систем — «одна из возможных, и, кстати сказать, неплохо  согласующихся с общераспространённой (разрядка моя. — М.К.) точек зрения» (с. 137).

Отказывается Алексеев и от существующей классификации разновидностей архаической мелодики.  Вычленяемые этномузыковедами виды (узкообъёмная, колебательная, террасообразная, фанфарная), несмотря на давность применения в европейской науке, «не могут... лечь в основу действенной, продуктивной систематизации архаического мелоса, поскольку, говоря строго, не образуют системы<...> далеко не исчерпывают многообразия начальных видов пения» (с. 48).  Подход самого Алексеева иной.  Его интересует не описание внешних признаков, а обнаружение основных принципов, объясняющих внутренние механизмы не только «первобытного» и «экзотического» пения, но и более широкого круга явлений, восходящих к «ранним» стадиям человеческого интонирования.  Вместо традиционных предположений («это могли быть либо узкообъёмные малоступенные, либо консонантно-аккордовые конструкции...» — с. 47) он отстаивает свою гипотезу о возможности иных принципов звуковысотной организации и обосновывает её анализом материала.  Вместе с тем, на последних страницах, взывая к пониманию сложности проблемы, он сам признаёт, что и рассмотренные им основные классы раннефольклорной мелодии «отнюдь не образуют, да и не могут по природе своей образовать стройную и логически завершённую звуковысотную систему» (с. 182).  Что ж, требование логической завершенности безусловно чрезмерно для описания столь сложного и отдалённого во времени объекта исследования.  Но известная системность и логическая полнота картины всё-таки автором достигнуты.

Убедительно говорится в книге о принципиальном несоответствии «динамических по природе, высотно изменчивых и неопределённых» явлений интонирования, относимых к раннефольклорным, и «грубостатичных, расчленяющих и останавливающих время» современных способов фиксации на основе двенадцатиступенной темперации (с. 44).  В связи с этим автор со всей определённостью настаивает на усовершенствовании нотации «путём введения более дробной, чем полутоновая, темперации, способствующей формализации и операционализации звуковысотного анализа» (с. 166).  На с. 45–46 предлагается такая «более тонкая и лишённая прямых тонально-функциональных ассоциаций система записи» — 36-ступенная.

Однако полного соответствия слухового и нотного материала достичь невозможно.  Развивая свою мысль, автор говорит об уместности «приблизительного прочтения» нотных образцов там, «где необходимо уловить обобщённый интонационный смысл...» (с. 45), и о преимуществах приблизительной невменной (или иероглифической) фиксации (с. 134, 135), и о моментах, когда даже «словесное описание архаического пенни способно дать о нём более точное представление, чем такое «усовершенствованное» нотное изображение» (с. 39;  пример словесного описания — с. 76).  Видит ли автор способ снять это противоречие, быть может, покажет продолжение работы, ибо в сноске на с. 135 сообщается, что им разработана особая система записи традиционной якутской эпической мелодики, пока не получившая освещения в печати.

Метод, с помощью которого Э.Алексееву удаётся собрать и рассмотреть «под определённым углом зрения» столь разнородный материал, — логический.  Его правомерность мотивировалась невозможностью собственно исторического изучения ранних этапов развития музыкального интонирования ещё в работе 1976 года.  Но именно в новом исследовании обнажается полемика с прямолинейностью формальной логики:  «Привычные логические ходы ведут нас от простого к сложному <...> Путь этот представляется отнюдь не бесспорным» (с. 161).  Что же предлагается взамен? — Думается, логика, которую мы имеем право назвать диалектической.

Отправной пункт рассуждений — достаточно простая идея, что музыкальный тон (от которого отталкиваются бытующие до сих пор представления об эволюции музыкального мышления) есть не начало музыки, а продукт длительного развития.  А что было «до того» — ещё предстоит реконструировать.  В поисках подходов к решению подобных вопросов Алексеев не одинок.  Более десяти лет назад появилась столь же полемическая и привлекательная книга видного советского историка Б.Поршнева «О начале человеческой истории» (М., 1974).  Её проблематика, изложенная во введении и первой главе, во многом перекликается с тем, о чём пишет Алексеев.

Так, музыковед пишет:  «Раннефольклорное интонирование — это звуковысотное поведение, принципиально не соответствующее эпохе упорядоченных звукорядов» (с. 136).  Закономерности этого поведения в уже цитированном нами месте названы противодействующими и одновременно взаимодополняющими».  Методологический смысл этих слов открывается при чтении книги историка:  «Если история есть развитие, если развитие есть превращение противоположностей, то из животного возникло нечто противоположное тому, что развилось в ходе истории.  Речь идёт о том, чтобы реконструировать начало истории методом контраста с современностью <...>  Так историзм открывает новые возможности реконструкции далёкого прошлого по принципу глубокой противоположности настоящему или близкому к нашим дням», (с. 54—55;  разрядка моя — М.К.).

Любопытно также соответствие и дальнейших рассуждений.  Поршнев предупреждает об иллюзорности аналогий между данными остатков каменного века и реалий быта так называемых отсталых народов.  «Даже самые дикие нынешние племена — не обломок доистории, а продукт истории.  Стоит изучить их язык, чтобы убедиться в том, какой невероятно сложный и долгий путь лежит за плечами этих людей», — считает он (с. 56).  Алексеев также не ставит во главу угла «собственно первобытное пение», фигурирующее обычно в трудах, посвящённых музыкально-генетическим проблемам.  Поршнев признает необходимым переосмысление понятийного аппарата — ведь «метод контраста» предполагает противоположность значений у порога истории и сейчас таких основных понятий, как труд, человек и т. п.  Соответственно Алексеев останавливает внимание на исторических изменениях содержания понятий тона, звукоряда, лада и связанных с ними качеств.  Например:  «...То, что мы теперь не мыслим себе музыкального звука без ощущения его фиксированной высоты, вовсе не означает, что так было с самого начала» (с. 36);  или:  «Смысл <...> ранней мелодики может заключаться coвсем в ином <...> выразительность её может быть отчасти или даже полностью невысотной» (с. 39).  Возможны и «предладовое» или «доладовое» интонирование, и понятие “лада без звукоряда».  Предложение Поршнева пересмотреть соответствующим образом терминологию (вместо полной её замены использовать везде, например, прилагательное fossilis — «ископаемый») вдруг освещает и смысл столь частого (кажущегося раздражающе неумеренным) употребления словечка «ранний» у Э.Алексеева8.

К сожалению, терминологически Э.Алексеев не всегда строг.  Не отказываясь от традиционных терминов, он нередко вкладывает в них необходимое ему содержание без предупреждения и этим затрудняет читателя.  Так, термин «эволюция» он употребляет в двух значениях.  Не вызывает вопросов общеупотребительное понимание её как исторического развития.  Но, когда речь заходит о «непроизвольной внетональной эволюции» или «высотной эволюции тонов» (с. 75, 84), требуются известные усилия, чтобы из контекста понять, о чём идёт речь.  Сходным образом не сразу постигается, что под «опорой», «опорным тоном» подразумевается ступень дискретного звукоряда, в отличие от нестабилизированного «континуального» внезвукорядного интонирования.  Верность догадки читателя может подтвердить лишь примечание из предыдущей книги Э. Алексеева (1976).  На с. 36 в ней говорилось о принимаемом в данном контексте значении этого слова.

Приспосабливает к целям своего исследования Э.Алексеев и смысл понятия «горизонталь» в музыке.  Традиционно понимаемая как пространственная проекция развёртывания музыки во времени (как в звуковременнóм, так и в звуковысотном аспектах), у Алексеева она связывается с более или менее устойчивыми по высоте как бы «горизонтальными» (на осциллограмме?) тонами, в отличие от тонов «наклонных», «неопределённых» (с. 99).  Это понятие смещается в область анализа не всего интонационного процесса, а структуры отдельно взятого тона.  Только так можно интерпретировать название четвертой главы книги:  «Освоение горизонтали».  Заметим, что на с. 53 непоследовательно говорится и о необратимых горизонтальных (ритмических) соотношениях тонов мелодии — то есть о горизонтали во вполне традиционном смысле.

Итак, труд Э.Алексеева представляет собой преимущественно логическое усилие, подкрепляемое оригинальным материалом, для противопоставления бытующей прямолинейной схеме схемы же, но значительно более гибкой и учитывающей законы диалектики.  Это сформулировано, собственно говоря, самим автором, написавшим, что более позднее (современное) ладовое интонирование возникает «на отрицании отрицания, на преодолении предшествующих ему антиречевых и предладовых форм» (с. 137).

Понятно, что строгие доказательства в такой специфической области знания просто невозможны.  Это даёт автору повод аргументировать правомочность «аналогового моделирования» (с. 32).  Обилие аналогий отличает и его изложение.  В ряде случаев они «работают» на его концепцию, создавая красочные и запоминающиеся образы.  Таково, например, удачное, на наш взгляд, сопоставление особенностей нотирования высотно неопределенных раннефольклорных мелодий и искусства фотографической передачи движения.  «Секрет здесь заключается в умении схватить размытый контур...» (с. 45).  Наглядно сравнение некоторых интонационных свойств пентатоники и сверхпроводииости (с. 157).  Но вряд ли устарело философское правило, что «никто не прибегает к аналогии, если может просто и ясно высказать свою мысль»9.  Да и не всегда такой приём оказывается необходимым.  Например, что даёт для углубления в предмет исследования сопоставление музыкальной интонации с кинематографическим кадром (с. 34–35)?

Благодаря исследованиям Э.Алексеева в общей теории лада появляется новый раздел, в котором «продлеваются» ваши представления на целый порядок далее — к истокам музыкальной интонации.  Выдвигавшееся ранее понятие «динамической природы лада» здесь получило дальнейшее развитие в более широком понятии «континуальности» звуковысотной системы.



Алексеев дифференцировал мелодику разных видов, выделив три основных типа «раннего» (с элементами континуальности) интонирования.  Это:

1) α-интонирование (α-принцип) — контрастно-регистровое, дозвукорядное, без фиксируемой высоты ступеней;

2) β-интонирование (β-принцип) — ниспадающе-глиссандирующее скольжение без фиксируемых ступеней;

3) γ-интонирование (γ-принцип) — подвижно ступеневое, отличающееся нестабильностью высоты ступеней.

Перечисленные виды охватывают все логически мыслимые и выявляющиеся в отобранном автором материале «запредельные» особенности10.  Сделана попытка описать их основные свойства — каждому принципу посвящены целые разделы книги, составляющие её основную часть.   Существенное место отводится выявлению этих типов интонирования в самых разнообразных, порой неожиданных источниках.  Например, обнаружение признаков α-интонирования не только в древних плачах, но и в более поздних жанрах фольклора, вплоть до австрийского йодля, а также в мелодике композиторов от Моцарта до Пендерецкого.

Разумеется, не приходится рассчитывать на обнажённое проявление в чистом виде того или иного архаического принципа в современном материале.  В ряде случаев автор указывает на сосуществование различных принципов в одном и том же примере (все мыслимые комбинации исчерпываются в таблицах в резюмирующем разделе книги).

Высказывается и предположение о стадиальных взаимодействиях описываемых типов раннефольклорного интонирования.

Первоначальные виды α-β-мелодики, «не будучи, строго говоря, собственно музыкальными формами, не складываются ли они прежде всего как антиречевое поведение» (с. 137);  γ-интонационный мелодический принцип формируется «на более поздних этапах становления мелодического пения».  Это — «предладовые формы, приходящие на смену исходным антиречевым...» (там же).  Судя по употребляемым выражениям («антиречевые», затем «предладовые» формы), Алексеев видит эти формы вне истории собственно лада. Но в ходе рассуждений он всё же приходит к мысли, что более последовательно рассматривать их как «эмбриональные стадии формирования лада», иначе это «выводило бы за пределы исследуемого целые пласты до сих реально существующего фольклорного музицирования» (с. 137–138).  Этим и оправдывается понятие «лада без звукоряда», содержащее в себе, строго говоря, логическое противоречие.

Существенное место в теории лада занимает проблема функциональных взаимоотношений тонов.  Но по отношению к «раннефольклорной» стадии, где само понятие тона проблематично, она с трудом поддаётся разрешению.  Поэтому автор ставит этот вопрос только в заключительной части книги и «сугубо предварительно» (с. 171).

Здесь предлагается различение двух принципов — взаимной подчинённости тонов (их субординации — отсюда «субординатоника») и равнозначности (координация — «координатоника»).

Развитие «координатоники» нацелено, по Алексееву, на формирование ангемитонно-пентатонических систем, а развитие «субординатоники» — гемитонных диатонических систем.  Тем самым автор пытается найти подход к проблеме типологических различий этих систем.  Эта проблема остаётся актуальной и на сегодняшнем уровне знания.  «Их следует рассматривать не как сменяющие друг друга этапы единого эволюционного развития (пентатоника как неполная, неразвитая диатоника), а как интонационные системы, развивающиеся параллельно из общих раннефольклорных корней и имеющие в основе различные функционально-структурные принципы» (с. 173).

Разумеется, это следует воспринимать лишь как гипотетическую схему, не подтверждённую пока конкретным материалом, хотя и не лишённую, возможно, некоторых перспектив для дальнейшей разработки на конкретном материале.

Вместе с тем, Э.Алексеев обходит вопрос о соотношении этих понятий с известными понятиями о централизованных и слабоцентрализованных мелодических ладах (с легко смещающимися опорами).  К последнему типу обычно и относят ангемитонную пентатонику.


* * *


Процессуальность, текучесть, «рассредоточенность» характеризуют и способ мышления, и стиль изложения Э.Алексеева.  Это — одновременно достоинство и недостаток.  С одной стороны, богатство мыслей, открытость навстречу каждому новому факту, с другой — незавершённость, неустойчивость определений, затрудняющие чтение и оценку.  Особенно ощутимо это как недостаток в композиционном построении монографии.  Первые четыре главы представляют собой достаточно последовательное изложение методологических установок и концепции автора.  Глава пятая дописана позднее.  Об этом можно догадаться не только по «самооправдательному» примечанию, предваряющему главу, но и по её содержанию.  Здесь вторично поднимаются методологические вопросы, причем в не меньшем объёме.  Интервал в несколько лет принес новый материал, позволил заново продумать ряд положений.  Предупреждая упрёки, Э.Алексеев сам отмечает «фрагментарность» и «намеренную разомкнутость исследования, нацеленность его на иноаспектные продолжения» (с. 182), указывая на сложность и противоречивость материала и проблематики.  Что же, автора можно понять, особенно имея в виду длительность книгоиздательского процесса.  Однако с позиций читателя уместно заметить, что восприятие книги много выиграло бы от перенесения методологических рассуждений главы пятой в первую, а дополнительных аналитических примеров — в соответствующие аналитические главы.

Насколько новая концепция отражает реальность интонирования древнейших эпох?  Учитывая, что здесь можно говорить только о большей или меньшей вероятности,воздержимся от однозначного ответа.  Цель исследователя — построение «одной из возможных рабочих моделей, отражающих некоторые существенные стороны формирующихся простейших звуковысотных систем сольно-вокального склада...» (с. 27) — можно считать достигнутой.  По сравнению с прямолинейно-эволюционными представлениями, подход Алексеева к проблеме генезиса музыкального интонирования выглядит в принципе более глубоким, системным, учитывающим большее число факторов и разнообразных источников.  Это логическая конструкция, складывающаяся из ряда допущений.  Их можно назвать аксиоматическими основаниями, не доказываемыми в пределах данной концепции.  Так, предполагается «существование за всем привлекаемым <...> интонационным материалом некоей непротиворечивой системы интонационных типов» (с. 134).  Допускается «существование гипотетического вневысотного пения» (с. 135).  У каждого поющего предполагается «некая своя, потенциально опорная средняя зона, выход за пределы которой вверх или вниз делает предпочтительным в качестве устоя тот тон, который остаётся более близким к этой гипотетической зоне» (с. 106).  И так далее.

Познавательная ценность концепции несомненна.  Она наилучшим образом раскрывается сравнением (позволим и мы себе аналогию) с неевклидовой геометрией, построенной на системе аксиом (вовсе не очевидных) и давшей науке приращение знания.

Главный позитивный результат Э.Алексеева — обоснование нового широкого подхода к музыкальному интонированию.  Исчезают «шоры» дискретной ладозвукорядной системы с её структурой, ограничивающей кругозор.  Прочитав книгу Э.Алексеева и признав правомочность подобного подхода (хотя бы в принципе), иначе начинаешь видеть и слышать выразительный смысл регистровых контрастов, тембров, скачков, заполнений, ниспаданий, детонирующего пения.

Принципы интонирования, описанные Э.Алексеевым, достаточно широки, они «открыты» для интерпретации «запредельного» материала практически всех культур, в том числе не упоминаемых автором.  Например, как особые случаи γ-интонирования могут рассматриваться так называемые «блюзовые терции» в музыке северо-американских негров, «переливчатый лад» в русском фольклоре (аналогичные примеры есть во многих культурах).  Судя по словесным описаниям, с принципом высотных сдвигов в якутской эпической традиции сходен и механизм скольжения строя в пении сету (этнографическая группа эстонцев).  А так называемая «квинтовая транспозиция» в песнях венгров, марийцев, чувашей может быть интерпретирована как «окристаллизовавшийся» в рамках современной системы принцип контрастно-регистрового интонирования.

Сквозь строй нотных знаков и индуцируемых ими представлений начинаешь видеть скрытый смысл — «генетический код» — и в мелодике композиторов разных эпох.

Понятие исторической эволюции в теории лада (звуковых систем) существовало и раньше.  Алексеев вводит в неё долгожданные моменты диалектики.  Многие скептически отрицают прямолинейный эволюционизм, но никто не решился, а скорее — не накопил материала, чтобы по-новому связать разрозненные явления в единую картину.  Эту смелую попытку предпринял Эдуард Алексеев.  Думается, что общий итог его исследования заключается в раздвижении границ представляемого нами космоса музыки.  Книга стимулирует воображение, будит мысль.  Не в этом ли её подлинная — не высказанная, но реализованная — конечная цель?



Примечания

1Показательно, что в своё время А.Должанский рассматривал общую теорию лада, «не затрагивая вопроса о происхождении лада (его природе)».  (См. в кн.:  Проблемы лада. М., 1972, с. 9.) То есть признавая значительность вопроса (происхождение равнозначно природе!), он тем не менее выводит его за скобки.

2Ю.Холопов.Звуковая система.  В кн.:  Музыкальная энциклопедия, т. 2. с. 445.

3К.Чистов.Специфика фольклора в свете теории информации.  В кн.:  Типологические исследования по фольклору.  М., 1975, с. 28.

4М.Каган.Морфология искусства.  Л., 1972, с. 195.

5Уже подзаголовок книги ограничивает проблему.  Это в общем соответствует отечественной музыковедческой традиции выделять звуковысотную структуру как наиболее специфичную сторону музыкальной интонации (см., например, у Л.Мазеля в «Проблемах классической гармонии», с. 49, аналогично в книге Э.Алексеева, с. 4, 34).  О звуковременнóм аспекте разговор ведётся только в плане принципиальной постановки вопроса об анализе на интонационном уровне, подразумевающем нерасторжимое диалектическое единство лада и ритма (с. 29).

6Т.Бершадская.Талантливое исследование.  «Советская музыка», 1978, № 12, с. 125.

7Напротив, пишет, что у «якутов богатые музыкальные традиции, в которых преобладает развитое и самобытное сольное вокальное искусство" («Проблемы...», с. 6).  Едва ли не впервые он пытается определить это понятие лишь в дополнении к настоящей книге (с. 134).  Но вряд ли эти несколько строк утолят интерес читателя, ищущего ответы на многочисленные вопросы, поставленные автором.

8Увлечённость исследователя заставляет его применять данную словесную форму и вне круга своих идей;  например, он пишет о Стравинском раннерусского периода (с. 164).

9 А.И.Герцен.Письма об изучении природы.  Соч. в 8-ми томах, т. 2.  М., 1975, с. 101.

10Не исключается вместе с тем «вероятность обнаружения в дальнейшем и других принципов исходного интонирования, скажем, какого-нибудь δ-интонирования» (с. 168).  Но рассмотренный материал не требует этого.




≈     Главная      Об авторе и трудах      Книги     Статьи и доклады     ≈

≈     Воспоминания     Экспедиции      Документы      Письма    ≈

≈     Фотогалерея      Аудио      Видео       Мои гости     ≈